Новолуние
Это один из рассказов автора из серии рассказов «Мой друг Канавкин», где повествование ведётся от имени комсомольского работника Геннадия Канавкина.
Однажды к нам в горком комсомола пришло письмо от молодой женщины, которая жаловалась на своего мужа-комсомольца, сотрудника молодежной газеты. Он хочет бросить семью – жену с маленьким ребенком. Гражданка Орехова писала, что проступок мужа она бы простила, но ведь это не только ее личное дело. Какой пример подает гражданин Орехов подрастающему поколению, как комсомолец, работая в молодежной газете? Какой пример для сына – будущего строителя коммунизма? Отвратительный! И то, что горком до сих пор не вмешался в эту ситуацию, она расценивает как невнимательное отношение с нашей стороны к моральному облику рядовых комсомольцев, что является прямым нарушением Устава ВЛКСМ.
Горком должен был реагировать на сигнал: письмо зарегистрировали, направили в наш отдел для принятия мер в течение тридцати дней. Завотделом поручил это дело мне.
Я хотел встретиться с коллективом редакции, и уже после принимать решение, хотя знал, что действовать необходимо по инструкции. Зная инструкцию, можно было, не выходя из кабинета, написать ответ на жалобу, но та же самая инструкция предписывала встретиться, выслушать, дать рекомендации.
Созвонился с редактором, сказал ему, что получен сигнал от комсомолки Ореховой, сам понимаешь, надо что-то отвечать, предложил провести не то, чтобы собрание, - просто поговорить, может, получится и по душам. Редактор хмыкнул, но дату собрания мы с ним согласовали.
И надо же такому случиться, что в это время умер Леонид Ильич Брежнев! И похороны назначены именно 15 ноября – на день встречи в редакции. Заведующий отделом сказал, чтобы я ехал на собрание, только вот, машину он мне не даст – все в разъездах. По правде говоря, я обрадовался, что вместо траурных мероприятий буду встречаться с журналистами.
Страна скорбела пять дней! Мы в горкоме в дни народного горя с ног сбились. Целыми днями или произносили траурные речи на промышленных предприятиях и в организациях или стояли в траурном карауле у портрета генерального секретаря.
План траурных мероприятий для школ города разработал наш отдел, и я тоже приложил к этому руку. Детям рассказывали о героическом фронтовом прошлом Брежнева, о выдающихся достижениях партии и страны под его руководством, показывали фильмы, снятые по произведениям Леонида Ильича – «Малая земля», «Возрождение», «Целина».
В день похорон занятия заменили траурными линейками, а в нескольких школах городского района, который я курировал, октябрятам прикололи под звездочки кусочки черной ткани.
Ко дню похорон многие горкомовцы были измучены физически и морально. Тоскливая музыка звучала и по телевизору, и по радио, неслась из радиоточек на заводских проходных, и даже радио Дворца пионеров и школьников транслировало исключительно минор. На лицах многих своих товарищей я видел неподдельную тревогу: что нас ожидает в ближайшем будущем, кто будет преемником, ведь все окружение Брежнева было уже довольно дряхлым и нам не верилось, что на смену одному старцу придет другой.
Но кто?..
Кафе и рестораны были закрыты. После работы прямо в кабинете мы выпивали изрядно, поминая дорогого Леонида Ильича, и даже горкомовские секретари к нам присоединялись. Атмосфера была тяжелой. Мы были готовы к переменам, ждали их, но и отчетливо понимали, что сейчас, после смерти Брежнева, они не наступят.
Казалось, время остановилось.
Дом печати в нашем городе находился на окраине. Говорили, что первый секретарь обкома так не любил журналистскую братию, что загнал их в тартарары - от себя подальше. Журналисты обращались в обком с просьбой оставить их в центре города, как они писали, «чтобы быть ближе к читателям». Но просьбы оставались без ответа, правда, был выделен автобус, который точно по расписанию доставлял на работу и увозил обратно в город всех работников Дома печати.
Я сел в троллейбус и поехал. Народу было мало, человек пять-шесть. Отъехали от остановки «Северное кладбище», на котором были похоронены участники Великой Отечественной войны, умершие в госпиталях, и вдруг остановились. Смотрю в окно – весь транспорт замер. И слышу – непрерывный и заунывный вой заводских труб. Автомобили тоже сигналят непрерывно. А водитель нашего троллейбуса говорит в микрофон: «Уважаемые пассажиры! Почтим память Леонида Ильича Брежнева. Попрошу всех встать». И все поднялись со своих мест: водитель у кабины лицом к нам, я, старушки, мамаша с маленьким ребенком на руках и несколько мальчишек, по виду – школьников. И мы стояли, опустив головы.
Я представил себе происходящее, как живописную картину - «Прощание с генсеком». И вдруг на меня напал такой смех... Сделал вид, что закашлялся, но кашлял, как будто бы лаял, и от этого мне становилось еще смешнее. Закрыл лицо руками, стараясь справиться с приступом смеха. Показал водителю рукой на заднюю дверь, он ее открыл, подозрительно посмотрев на меня, и я вышел.
Отвернувшись от троллейбуса в сторону кладбища, содрогаясь всем телом, хохотал, закрывая рот шарфом и руками в перчатках. Троллейбус поехал, я отсмеялся: наверное, пассажиры в уехавшем троллейбусе подумали, что я плачу от горя. И от этой мысли новый приступ смеха согнул меня пополам. Взгляд упал на памятник погибшим в Великой Отечественной войне и умершим от ран солдатам и, кажется, сказал вслух: «Простите меня, воины, я смеюсь не над вами». А над чем смеялся, до сих пор не пойму. Истерика что ли случилась от всего пережитого…
В редакции молодежки меня уже ждали. Сначала решил поговорить с редактором – с глазу на глаз. Секретарша принесла горячего чаю, что было очень кстати: после моего безумного смеха я начал икать и никак не мог остановить икоту, а редактор сказал, что надо пить не горячее, а холодное, маленькими глотками, задержав дыхание. Но икота прошла внезапно, и мы пили чай, я спрашивал, сколько человек работает в редакции, какого возраста сотрудники, кто комсомолец, кто член партии. Оказалось, что коммунистом был только один редактор, остальные – комсомольцы.
- Как – комсомольцы? – удивился я. – Им же почти всем за тридцать.
- Недавно наш райком принял всех бывших комсомольцев обратно - по распоряжению обкома, - ответил редактор. – Газета – орган обкома комсомола, значит, работать здесь должны комсомольцы, хотя комсомольский возраст они уже миновали.
Что-то здесь было не так: почему мы в горкоме ничего не знали?
- Слушай, - говорю редактору, - давай помянем Леонида Ильича.
Он согласился, быстро достал из-под стола немного початую бутылку водки, выдвинул ящик и извлек тарелку с бутербродами.
Выпили. Налили еще по одной. После третьей пошел и настоящий разговор.
Редактор рассказал, что он был против возврата в комсомольские ряды некоторых сотрудников газеты и не только потому, что по возрасту переросли помощников партии.
- Вот, Крестьянкин, например, - откровенничал редактор. – Райком принимал его в комсомол впервые - в тридцать лет! А ведь его из пионеров исключили в свое время!
- За что? – удивился я.
- А за пьянку!
- Как за пьянку? Он же ребенком был!
- Да, мальчонкой десяти лет от роду. Пришли гости, родители с ними выпивали, а когда ушли их провожать, этот ребенок допил, что оставалось в рюмках. Потянуло на подвиги, он вышел на улицу, его качало, а навстречу - директор школы. На другой же день при всей школе сняли с него пионерский галстук!
- И ты знал об этом? – спросил я, не заметив, как перешел на «ты».
- Нет, - мрачно ответил редактор. – Крестьянкин рассказал, когда уже обмывали его комсомольский значок.
- И ты молчал?
- А ты бы донес? – начал тыкать и редактор.
В кабинет заглянула секретарша:
- Товарищ Канавкин, к вам пришли.
Я вышел и увидел, что меня дожидается пожилой человек: небольшого роста, полноватый и лысоватый, с зачесанными набок остатками волос. Очки с толстыми стеклами, за которыми зрачки казались неподвижными, создавали иллюзию нарисованных глаз.
- Пройдемте со мной, товарищ Канавкин, - тихо сказал он, и у меня холодок пробежал по спине.
Оказалось, что этот человек возглавляет организацию со странным названием – Обллит, о которой я раньше никогда не слышал и даже не подозревал о ее существовании. В ходе разговора понял, что сотрудники организации занимаются цензурой и без их разрешения ни одна газета не имеет права печатать тираж, а сама организация называется «Областное управление по охране государственных тайн в печати».
- А почему Обллит, а не Облпечать? – поинтересовался.
- Потому что ранее мы назывались «Областное управление по делам литературы», - также тихо пояснил лысый.
В то время встречались такие люди и такие ситуации, когда нужно было сделать вид понимающего человека и произнести: «А-а-а…».
Что я и проделал.
Этот главный цензор начал жаловаться на журналистов молодежки: как они намеренно тормозят процесс выпуска газеты, в открытую смеются над замечаниями работников Обллита, остаются по пятницам допоздна, поют песни под гитару. И «злоупотребляют».
- Как это? - спросил я, делая вид, что не понял.
- Пьют, - приставив несуразно маленькую ладошку ко рту, тихо ответил цензор.
Он рассказал, что совсем недавно «дело дошло до Москвы». Курьер молодежки принес сверстанные полосы, цензор всё прочитал, и уложились бы в график, если бы на последней странице не столкнулись с заметкой, что в городе Козлодоеве научились получать молоко от козлов. Бросились к картам и справочникам: нет такого города в Советском Союзе! Пришлось звонить в Москву, в Центрлит, объяснять ситуацию и просить помощи. Товарищи из Центра посоветовали обратиться к автору заметки. Оказалось, что автор все придумал – для смеха, в рубрику «Юмористический клуб».
- Разве так можно? – вкрадчиво вопрошал цензор.
А меня чуть снова не сразил истерический смех. Но сдержался. Мне кажется, я просто испугался этого тихоню, а то бы посмеялся от души. Но знал я таких…
- Журналисты, товарищ Канавкин, работают бесконтрольно, за ними никто не присматривает вследствие отдаленности Дома печати от центра, - бубнил цензор. – Они распоясались.
Он в упор посмотрел на меня своими «нарисованными» глазами и добавил:
- Буквально.
Я обещал разобраться. Зашел в лифт и хохотал, присев на корточки и уткнувшись в полы пиджака. Что же это за день такой! В стране – траур, а я смеюсь-хохочу…
Вернулся в кабинет редактора. За длинным столом уже сидели сотрудники, и я обратил внимание, что среди них была только одна женщина - довольно молодая, симпатичная, лет тридцати. Редактор уступил мне место во главе стола, сам сел рядом, справа. Я смотрел на журналистов, они смотрели на меня…
- Товарищи, - начал привычно, - в горком поступил сигнал. Мы, сами понимаете, обязаны разобраться. Моральный кодекс строителя коммунизма написан не нами, но для нас. В то время как комсомольцы, верные помощники коммунистов, работают на БАМе…
И вдруг стало неловко. Я забыл все слова, положенные говорить по инструкции в этом случае, не мог сосредоточиться ни на одной мысли, вдруг на себе испытав, что такое «пустая голова». Все заготовленные на эту тему слова, многократно отработанные, выверенные и произнесенные, стали казаться фальшивыми и неуместными.
Пауза была долгой, и журналисты сидели с опущенными глазами.
- Ребята, давайте помянем Леонида Ильича, - вдруг брякнул я. – А потом и поговорим.
Ребята заулыбались, вмиг появились стаканы, бутылка водки и знакомая тарелка с бутербродами, снова наполненная.
Помянули, не чокаясь и не вставая. Я был уверен, что, если сейчас кто-нибудь предложит встать, опять расхохочусь. Выпили несколько раз и, как всегда бывает в определенное время застолья, от общего разговора ушли, разбившись на небольшие компании и обсуждая каждый свое.
Единственную молодую женщину за нашим столом звали Еленой. Она была заведующей отделом, и как выяснилось, окончила журфак МГУ - профессионал. Начал ее спрашивать, как она, единственная женщина в этом коллективе, оценивает ситуацию с разводом Орехова. Елена ответила, что развод – это всегда плохо, особенно, когда в семье есть дети. Но бывает, что развод просто необходим, и что это никого не касается, кроме мужа и жены.
- Я сама развожусь, - спокойно сказала она. – Через неделю – суд.
Час от часу не легче!
- У вас дети есть?
- Есть, двое. Я считаю, Геннадий Федорович, вы должны знать, что у нас сейчас половина коллектива разводится. А другая половина уже развелась. У нас здесь все или разведены, или разводятся, или матери-одиночки. А вы знаете, что письма в горкомы и обкомы зачастую пишут родители оставленных жен, а не сами жены? У нас только редактор в прежнем статусе – женат. И только потому, что боится место потерять, а так бы давно убежал от жены. Но его предупредили в горкоме партии: уйдешь из семьи – получишь волчий билет, будешь улицы подметать, а не газеты почитывать. Для него карьера, положение - превыше всего, даже любви. На него ведь анонимка приходила в горком, но ходу ей не дали, ограничились внушением.
Еще лучше!
Все детали разговора я уже не помню, но суть отложилась в памяти. В общем-то, она говорила крамольные вещи: что партия и комсомол уже не играют главной роли в личной жизни людей, осуждения общественности никто не боится, да и не будет общественность осуждать, если только ей это не поручат по партийной, комсомольской или профсоюзной линии за мизерные блага. Ну, подписку на полное собрание сочинений Чехова, например, выделят без очереди. А если и осудят на собрании, так на это никто не обратит внимания, особенно беспартийные члены общества. Что партия и советская власть научили и позволили женщине стать самостоятельной, и теперь она сама способна принимать важные решения, начиная от того, где ей работать и заканчивая тем, сколько детей она хочет иметь и стоит ли разводиться, если любовь к мужу уже прошла. Получилось, что партия и комсомол виноваты в поголовных разводах и в редакции, и в городе, и в стране…
У меня не нашлось, что ей ответить.
- А ваш муж не будет жаловаться в горком комсомола? – только спросил я.
- Нет, мы с ним цивилизованно обо всем договорились, его и на заседании суда не будет, он письмо прислал, что никаких претензий ко мне не имеет и доверяет суду, - спокойно ответила Елена.
- А бывшая жена вашего избранника?
- Уже написала.
- Орехова!?
Она кивнула.
Я подсел к Орехову, который все время разговора с Еленой не сводил с нас глаз.
- У тебя это серьезно? – почему-то поинтересовался я.
Он ответил: на всю оставшуюся жизнь. Он говорил, чтобы я не волновался, больше никаких писем не будет, с женой они давно договорились и не живут вместе уже полтора года.
Мы с ним выпили и пожали друг другу руки.
…Расходилось все вместе. Вывались толпой из Дома печати, и потопали на остановку. Редактор обернулся:
- Следит, зараза! - сказал он сердито.
Я тоже обернулся - на восьмом этаже ярко горел свет.
- Цензор что ли? – спросил его.
- А ты откуда знаешь?
- На том стоим!
Около своего дома остановился от внезапно появившейся мысли. Я вдруг понял, что даже если не напишу отчет о проделанной работе и принятых мерах по жалобе, никто этого и не заметит и никому это уже не нужно. И как же это все глупо!
…Было темно, небо прояснилось, редкие снежинки медленно падали на землю, но Луны не видно.
Из подъезда вышла соседка с первого этажа – дама преклонных лет, всегда экстравагантно одетая, с замысловатыми прическами. Весь наш дом считал её почему-то гадалкой, хотя ни один человек ее услугами не пользовался, а она никому их не навязывала. В этот раз она была похожа на цыпленка: в оранжевых брюках, пушистой желтой шубке, на голове красовалась красная пилотка.
- Что, Геннадий, с поминок возвращаешься? – спросила она весело.
- С работы, Генриетта Дмитриевна, - ответил я. – С работы.
- Я и говорю – с поминок, - продолжала гадалка. – Сегодня особенный день, да, Геннадий?
- Особенный, - согласился я. – Умер Леонид Ильич.
- Ну, и земля ему пухом, - отмахнулась соседка. – А для нас, продолжающих жизнь, сегодня – день завершения дел и подведения итогов.
- Каких итогов? – понемногу трезвея и недоумевая, спросил я.
- Любых итогов, - продолжала Генриетта. – Обязательно подведи итоги, Геннадий. Попроси прощения у своих обидчиков и покайся в грехах. Иначе не сможешь двигаться вперед. Сегодня - новолуние.
Сказала и пошла себе, почти побежала. Курица!
Я стоял у подъезда, обдумывая слова соседки, и ничего не понимал. Новолуние, и что?..
Мои размышления прервала Маринка – девчонка-старшеклассница, которая жила с родителями на нашем этаже.
- Дядя Гена, на стадионе уже каток залили! - радостно сообщила она. – Столько народу пришло!
Я помню, удивился: в стране - траур, а они каток залили. Кто разрешил?..
Девушка в красной спортивной куртке и белой вязаной шапочке была необыкновенно хороша той красотой молодости, которую сам в себе не замечаешь и оцениваешь лишь спустя многие годы, просматривая старые фотографии.
- Сегодня новолуние, - сказал я.
- Знаю, в календаре видела, - просто ответила Маринка. – Бабушка всегда отмечает положение Луны.
- А я и не знал, что положение Луны так важно, - растерялся я.
- Да не переживайте, дядя Гена, - засмеялась девушка. – Как говорится, «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…».
- Ты так думаешь? – глупо спросил я.
- Уверена! – засмеялась она.
Маринка отбросила свою толстую рыжую косу за спину, на ее черные брови ложились и тут же таяли первые в этом году снежинки, темные глаза смеялись, передавая веселое настроение ее молодым ярким губам, которые растягивались в беззаботной улыбке.
Она забежала в подъезд, а я все еще стоял не в силах сдвинуться с места.
И вдруг на душе стало так радостно, спокойно и светло - как будто бы в церковь сходил. Я там ни разу не был, но в тот момент почему-то понял – узнал - что именно так должен чувствовать себя человек, посетивший Божий храм.
«Может, правда, сходить в церковь», - подумал я и пошел домой.
