Люди-ориентиры на жизненном пути

Люди, которых мы встречаем в детстве и юности, оставляют след в нашей жизни, словно штрихи на холсте судьбы. Их слова, поступки, даже улыбки и фразы – все это крепко встраивается в нас.    Написать о людях и событиях второй половины 20-го века я, автор этих строк, решила, прочитав мемуары Натальи Николаевны Костюковой (Чуковской), опубликованные в 5 и 6 номерах журнала «Знамя» за нынешний год. Автор – микробиолог, профессор, доктор медицинских наук, заслуженный деятель науки России. Видимо, литературные способности ей передались по наследству от деда–литератора Корнея Чуковского и от отца – писателя-фронтовика Николая Чуковского. В её мемуарах живо предстают судьбы родных людей, друзей родителей, собственных друзей и знакомых. Предвоенное и военное время, 30-е годы прошлого века наполнены трагическими событиями, но их изложение поражает обилием примеров жизнестойкости, оптимизма, любви и добра.

Кто для нас Тата.

Наталья Николаевна Чуковская и моя мама дети одного времени. Девчушки жили неподалеку в Ленинграде, дружили, война их разлучила, но они нашли друг друга и сохранили дружбу до самой смерти моей мамы Ирины. Мамы нет в живых 25 лет, теперь уже я продолжаю дружить с Натальей Николаевной. Раньше обменивались письмами и открытками, и уже десять лет переписываемся по электронной почте. Шестого июля 2025 года Наталье Николаевне исполняется 100 лет. Она легко ориентируется в онлайн-пространстве, дает интервью тележурналистам, пишет мемуары. А я вспоминаю, как первый раз узнала о маминой подруге.

Мы жили тогда в далеком от цивилизации сибирском селе. Мама привезла из Москвы книжку «Муха-Цокотуха». Мне пять лет и я рассматриваю красивые картинки.

В разговоре мамы с бабушкой слышу:

– Я ж была у Таты дома. Она кланяется тебе.

– Мам, а кто такая Тата? – вмешалась я в разговор.

– Это моя подруга детства.

– А разве есть такое имя?

–  Конечно, Тата – Наташа, теперь она Наталья Николаевна. Это её дедушка написал книжку, которую я тебе привезла.

В 1957 году наша семья переехала в Тюмень. Командировки моей мамули в Москву стали чаще. Она всегда навещала Тату. Мы были в курсе семейных событий маминой подруги. У Натальи Николаевны росла дочка Маша, потом появились двойняшки Боря и Юра. Когда я сама оказалась по делам в столице, решила наведаться к Наталье Николаевне с букетиком цветов. Она накормила меня, поинтересовалась, чем занимаюсь. Понравились её простота в общении и добродушие. Я уже работала журналистом. Написала ей письмо с просьбой рассказать для газеты о Корнее Ивановиче Чуковском. Она ответила, что сейчас у нее нет времени для воспоминаний, как-нибудь позже обязательно это сделает. И отметила, что мой букетик простоял очень долго.

В мае 1981 года в нашей семье случилось событие, которое ещё больше сдружило нас с Натальей Николаевной. Моя старшая сестра Татьяна родила девочку Наташу. Мы радовались безмерно, ведь два года назад Таня и её муж потеряли сына: он утонул из-за недосмотра в пионерском лагере. Вдруг получаем из казахстанского городка телеграмму, где сообщают, что девочку выписали, а Таню после кесарева сечения с перитонитом перевезли в областную больницу в Караганду. Я взяла отпуск и поехала нянчиться с новорожденной, так как мама не отходила от Татьяны ни на шаг и ночевала на больничной кушетке.

Состояние Татьяны ухудшалось. На фоне перитонита развился сепсис. Я хоть и молодой журналист, но во властные кабинеты уже заглядывала, знала, как поступить. На приёме у руководителя карагандинского отдела здравоохранения письменно прошу сделать вызов московских консультантов. За столом – чиновник солидного возраста, по национальности казах, очень вежливый, но делает вид, что не все понимает по-русски. Повторяет одно и то же: меры по спасению роженицы принимаются, ей предстоит операция.

Сделали операцию, третью по счету! Делали переливание крови. Никаких положительных сдвигов! Температура Татьяны приближалась к самой высокой отметке, её так трясло, что мне приходилось крепко сжимать исхудавшее тело сестры, пока укол не начинал действовать. Снова иду к начальнику облздрава. Он позвонил в больницу, потом еще куда-то, разговаривал по-казахски. Вежливо сообщил, что заявка на рассмотрении, все на контроле.

В отчаянии я поделилась нашим горем с Натальей Николаевной. В письме просила подсказать, как добиться приезда квалифицированных московских специалистов на консилиум в Караганду. Мамина подруга заказала междугородный разговор и первым делом спросила меня: «Таня жива? Немедленно телеграфируй диагноз и проведенное лечение».

Отношения с заведующей облбольницы оказались испорчены из-за моего обращения в высшие инстанции. Пришлось действовать в обход. Поздним вечером подхожу к дежурному врачу и прошу сделать выписку из истории болезни. Молодой врач, тоже казах, прекрасно говорил по-русски. Но долго мялся в нерешительности.

– Тогда я выкраду историю болезни, – говорю.

Под большим секретом согласился помочь. Он диктовал, я записывала, он проверял. Утром отправила телеграмму Наталье Николаевне. В ней телеграфистка насчитала 50 слов, одно перечисление антибиотиков заняло треть телеграммы. Мамина подруга за сутки решила сразу четыре проблемы. Через директора своего института имени Гамалеи и директора института Склифософского достала плазму, лед, новейший антибиотик  и отправила посылку самолетом в Караганду. Позже она писала, что ей помогало множество людей, к которым обратилась. А её муж – бывший летчик, ветеран Отечественной войны, бросив все дела, гонял на машине за всем необходимым. Но самое важное – нашел друзей в аэропорту и переправил нам посылку.

Чтобы не быть ответственной в случае смерти пациентки, наша заведующая ушла в отпуск. За лечение уже отвечала Москва, метод терапии был экспериментальным. Мама шутила, что Таня стала «подопытным животным», а Наталья Николаевна прямо говорила: Татьяну вернули с того света. Сестра пошла на поправку.

Как-то утром мама курила на улице. Заведующая появилась через месяц у крыльца больницы. Увидев маму, удивилась:

– Вы ещё тут?

– А вы думали, дочь умерла? – съязвила мама.

– Ещё раз увижу вас курящей, выгоню.

Пришлось осторожничать, ведь восстановительный период занял много месяцев. Мама отправила Наталье Николаевне деньги за антибиотик. Подруга перевела деньги обратно, строго наказав: «И никаких благодарностей!». С тех давних пор она – наш семейный ангел. Позже еще не раз приходилось к ней обращаться за советом и помощью.

Бывало, я как журналист помогала людям, но тоже избегала благодарения, как и Наталья Николаевна.

Папина начальница.

Мой отец после войны вернулся в своё село Дубровное Тюменской области. Работал завхозом в местной больнице под началом Зинаиды Николаевны Залетовой. Когда из-за ранения у папы началась атрофия зрительного нерва, и он все хуже видел (потом практически ослеп и стал инвалидом Отечественной войны по зрению), моя мама взялась помогать ему с оформлением документов на выдачу хозяйственного инвентаря, топлива и других необходимых материалов. Папина начальница это знала и доверяла обоим. Талантливая, справедливая, умная – так отец характеризовал её.

Зинаида Николаевна Залетова оказалась в селе Дубровное в 1942 году после окончания Омского медицинского института. Вчерашняя выпускница стала единственным врачом в больнице. Ей приходилось быть не только терапевтом, но и санинспектором, хирургом. Как-то в больницу привезли женщину без сознания с разрывом матки. Зинаида Николаевна удалила мертвый плод, ушила рану, присыпала стрептоцидом и в конце операции перелила больной собственную кровь. Женщина поправилась.

На какое-то время пути моих родителей и Зинаиды Николаевны разошлись. Мы переехали в Тюмень, она с мужем уехала в Омск. В 1963 году Зинаида Николаевна, уже кандидат медицинских наук, получила приглашение в открывшийся в Тюмени медицинский институт. Здесь она преподавала, была заведующей и доцентом кафедры оперативной хирургии и топографической анатомии. Она вновь стала бывать у нас в гостях, давала советы по лечению бабушки, да и всех нас. Мы с сестрой восхищались тем, как Зинаида Николаевна выглядит, держится, как говорит. В 1970 году перед моим поступлением на факультет журналистики родители пригласили Зинаиду Николаевну к нам домой, попросили дать советы, на что мне обратить внимание в абитуре, чтобы успешно сдать вступительные экзамены. Мы с ней сидели на диване и долго беседовали. Я рассказала, на каких северах бывала в командировках, где печаталась. Она послушала и сказала по-простецки: «Не может такая девка не поступить! Дерзай!». С легким сердцем я упорхнула из домашнего гнезда и поступила в Уральский университет.

Когда мы с мужем праздновали свадьбу в Тюмени, Зинаида Николаевна подарила набор фужеров розового цвета. Я всегда пила из них шампанское и вспоминала эту чудесную женщину. В Тюменском мединституте память о ней жива. Зинаида Николаевна долго была востребована, умерла в возрасте 88 лет.

Бортвины как олицетворение праздника.

Очень хорошо помню других друзей моих родителей, которые часто бывали у нас в гостях. Это дядя Коля и тетя Физа Бортвины.  Николай Васильевич – фронтовик, журналист, работал сначала в селе Омутинка редактором газеты «Ударник», потом редактором газеты «Ишимская правда». Со временем его пригласили в Тюмень, предложили должность заведующего сектором печати Тюменского обкома КПСС. Его жена Анфиса Федоровна стала начальницей в тюменской «Союзпечати». Красивая пара. Он – крепкого телосложения, черные вьющиеся волосы, обаятельная улыбка. Она под стать ему, как тогда говорили, видная, с яркими подкрашенными губками и тонко подрисованными бровями. У них не было детей, и они воспитывали дочку сестры дяди Коли – Надю. С Надей мы дружили с раннего детства, она приезжала к нам из Ишима на каникулы. С ней связано мое знакомство со знаменитой артисткой Лялей Черной.

Цыганский театр «Ромэн» в тот год гастролировал по сибирским городам. Надежда с детства мечтала о сцене, познакомилась и влюбилась в артиста этого театра. Позвонила мне, попросила найти его. Я это сделала с «заднего крыльца» сцены, наткнувшись на Лялю в цыганском наряде, мы перебросились несколькими фразами, она позвала парня, я сказала ему то, что должна была передать.

Когда в гости приезжали Бортвины, у нас был настоящий праздник. Тетя Физа женщина-фейерверк, задорная, эмоциональная, одаривала малышню небольшими подарками. У неё был звонкий красивый голос. За праздничным столом пела скабрезные (по тем временам) частушки. Одна из них до сих пор звучит в ушах:

Здорово, здорово у ворот Егорова.

А у наших у ворот всё идёт наоборот.

Пела и хохотала громче всех. Взрослые затягивали «Шумел камыш, деревья гнулись», «Ой цветет калина», плясали под гармошку, обсуждали разные проблемы.

Дядя Коля благосклонно отнесся к моему желанию стать журналистом и тоже давал советы для работы и жизни. Думаю, при его обкомовской должности он мог мне помочь с устройством в «Тюменскую правду». Но я не поехала в Тюмень после окончания университета. Замужество дало мне возможность получить свободное распределение и остаться в Свердловске. Мы с мужем сами, без протекций устраивались на работу, делали карьеру. О семье Бортвиных мне напоминает японский чайный сервиз, доставшийся от мамы по наследству.

Мои наставники.

На моё становление как журналиста огромное влияние оказал первый редактор Анатолий Владимирович Туринцев. В 1966 году он был «сослан» из газеты «Тюменский комсомолец» в областную многотиражку «Тюменский связист». Как говорится – ищите женщину. Случился у него роман на стороне, но разводиться он не собирался. Обиженная дама пришла в редакцию молодежки и плеснула кислотой в глаза сидящему за столом Анатолию Владимировичу. Очки его спасли, но спастись от скандала и отстранения от работы не удалось. Ему не повезло, а мне улыбнулась удача познакомиться с будущей легендой тюменской журналистики.

В тот непростой для Туринцева период я первый раз заглянула в редакцию со своими опусами. После туристической поездки по ленинским местам написала о своих впечатлениях, дополнила это рассказиком о девчушке с трудной судьбой, с которой сдружилась в поездке. Редактор пробежал мое творение глазами, покачал головой и сказал: «Давай сразу к делу. Напиши заметку о предновогодней нагрузке телеграфистов. Потом решим, что с тобой делать». Я к заданию отнеслась ответственно, переговорила с телеграфистами, консультировалась с нашей соседкой Евстолией Павловной Кондратович, которая возглавляла какой-то отдел на Тюменском телеграфе. Каково же было мое разочарование, когда в газете появилась заметочка, в которой была лишь малая часть моих слов. Но моя фамилия в конце публикации исправила настроение.

В течение года почти каждый месяц получала от редактора задания, делала, переделывала свои материалы, расстраивалась и в то же время радовалась очередной публикации. После 9-го класса Туринцев предложил поработать летом в его газете. Меня оформили официально литсотрудником, завели трудовую книжку. Первая командировка – самое запоминающее событие. Мне надо было написать о студентах-одесситах, которые работали на строительстве линий связи. Анатолий Владимирович отредактировал материал, а заголовок предложил такой: «Одесский аппетит». В своём тексте я писала, как студенты после долгого трудового дня уплетали столовский борщ. Это был первый опыт написания репортажа и придумывания заголовка. В тот трудовой месяц впервые побывала в типографии, увидела линотипы, узнала, как верстается газета. Выпускник Ленинградского университета Анатолий Туринцев в маленькой газетке писал превосходные материалы, он стал для меня примером честного служения профессии, удивлял своей работоспособностью и постоянным желанием ездить в командировки, хотя позже другие мои редакторы не утруждали себя написанием солидных материалов, позволяли выпивать на работе. Через год Туринцева «реабилитировали», он вернулся в областную газету, потом работал на тюменском телевидении. Его журналистский стаж 60 лет. Скончался он в возрасте 84 лет, тюменское журналистское сообщество проводило его в последний путь.

Его коллега Джалинда Владимировна Сбитнева-Заводовская - тоже легендарный тюменский журналист. Невероятно талантливая, её передача «Сельская жизнь» на областном радио была очень популярной. В многотиражке «Тюменский связист» она работала литсотрудником, а после возвращения Туринцева в большую прессу стала редактором. По её настоянию я распрощалась с пригородной газетой «Красное знамя» и вернулась работать в «Тюменский связист». Тут моя размеренная жизнь закончилась. Джалинда взялась за меня по-настоящему. Воспитывала, наставляла, подтолкнула к участию в журналистском конкурсе, давала советы, как одеваться журналисту, как выглядеть, чтобы быть уверенной в общении с людьми. Как-то заявила: «Займемся с тобой зубами». Мы ездили на машине в соседний город Ишим к ее знакомому стоматологу и через месяц обе блистали улыбками. Она жила с дочкой и вторым мужем в хрущевке, которая по тем меркам считалась отличной квартирой. Как-то пригласила меня к себе домой. Родители не возражали, и я осталась ночевать. Какое это было наслаждение впервые искупаться в ванне, ведь наша семья жила в неблагоустроенном жилье.  Мужу свою дочку Джалинда не доверяла и, когда уезжала в командировки, просила меня пожить у нее, последить за дочкой. Я впервые варила супы, проверяла тетрадки, собирала девчонку в школу, закутывала в шарфы. Рабыней при этом себя не чувствовала. Роль старшей сестры мне нравилась, теперь не мною командовали, я верховодила. Джалинда дала мне возможность почувствовать себя взрослой.

Спасибо ей, что не боялась отправлять меня в длительные командировки на Север. Прежде я не летала на самолете. А тут за год слетала в Сургут, Нижневартовск, Тарко-Сале, Салехард. Много раз редакторша разносила в пух и прах мои материалы, однажды порвала написанную заметку и заставила снова ехать в командировку, кажется, в Омутинку. В той самой вторичной командировке я добрала факты, и получился хороший материал. Почтальоны пожаловались мне на отсутствие стульев на почте. Намотают километры, разнося газеты и письма, приходят в контору, а отдохнуть-присесть негде. Одна боевая почтальонка при мне зашла в кабинет начальника почты и сказала: «Встаньте, Иван Петрович». Тот встал. Она взяла стул, на оборотной стороне сидения написала «Фрося» и унесла в сортировочную комнату. Через три дня у почтальонов появились стулья. За этот материал я заслужила похвалу.

Джалинда написала мне прекрасную характеристику для поступления в университет, была рада, что я учусь в Свердловске, там жила её интеллигентная мама, с которой мне было приятно общаться. Приезжая в Тюмень, я заглядывала к своей наставнице, познакомила со своим мужем и родившейся дочкой. Потом мы долго не общались. Но мама изредка виделась с Заводовской, сообщала о моих успехах. Про Джалинду она говорила: «Интересная женщина, но экзальтированная».

В 2010 году я приехала в Тюмень, узнала в союзе журналистов телефон Заводовской и напросилась в гости. Джалинда Владимировна жила в той же квартире, выглядела хорошо, у нее были те же живые глаза и ясный ум. Правда, в тот год она сломала шейку бедра, передвигалась на костылях. Говорила, что постоянно публикует свои материалы в коммунистической прессе. Я подарила ей свою изданную книгу и букет белых роз. Извинилась, что так долго не давала о себе знать. Джалинда оборвала меня: «Не переживай. Твоя мама держала меня в курсе». И спросила: «Тебе твоя эмоциональность не мешала в карьере?» Говорю, немного мешала. Хотела добавить: «Как и вам». Но промолчала. Джалинда была красивой женщиной, мечтала о любви, о крепкой семье, но в личном плане у нее не все складывалось. Ее собственная дочка взрослела, и тогда Джалинда Владимировна взяла на воспитание девочку из детдома, подняла ее на ноги. С ней и прожила до своих 83 лет.

Благодетельница - тетя Маруся.

Приятельница моей мамы Мария Ивановна Серикова работала экономистом в Тюменском областном управления связи. С ней мама сдружилась, когда приезжала с бухгалтерскими отчетами из Дубровного. Зимой 1957 года мы со всем своим скарбом приехали в Тюмень, куда маму пригласили работать главным бухгалтером Тюменской конторы связи. Мария Ивановна приютила нас. Как мы все разместились в её однокомнатной клетушке, ума не приложу. У неё сын и дочка - подростки, а тут прибавилось пятеро – мама, папа, бабушка и я с сестрой. Из Дубровного мы выехали в крытой почтовой машине. С нами ехала женщина с ребенком, как оказалось, у него была корь. Уже в дороге мы с сестрой почувствовали себя нехорошо. Помню, что первую ночь у тети Маруси мы спали на полу. Дальше - провал в памяти. Татьяна переболела легко, а я с осложнениями на легкие и глаза. Тетя Маруся отпаивала нас сушеной малиной. Вскоре маме выделили жилье в тех же домах, где жила наша благодетельница, на улице Розы Люксембург, 16. Мы дружили семьями, вместе отмечали праздники, позже свадьбы её детей и наши с сестрой. Тете Марусе, пожалуй, единственной из соседей, позволялось прийти к нам в любое время, усесться на кухне и разговаривать о чем угодно и сколько угодно. Мы с сестрой тоже забегали к ней, угощались пирожками, нам разрешалось рвать бобы с её грядок. Помню, как после застолья со стаканчиком водочки она могла поиграть со мной – шестилеткой - в прятки, пощекотать. Вот было визгу! У тети Маруси всегда была наготове смешная история, и я заливалась от смеха. Поговорка «Только палец покажи – смеется» точно про меня. И это благодаря тете Марусе. Жизнь у нее была несладкой, вдовьей, муж погиб на войне, сын и внук рано умерли, не совсем счастливо сложилось семейная жизнь дочки. Но Мария Ивановна не унывала, была улыбчивой, старалась чаще быть на людях. Уже на пенсии вместе с мамой они с удовольствием ходили на ветеранские встречи. Когда я приезжала из Свердловска к родителям, то старалась заглянуть к Марии Ивановне, она ведь почти родственница.

Наверняка у каждого из нас есть такие же люди-ориентиры, которые научили мечтать, не бояться трудностей, принимать чужую боль как свою. Это они привели в профессию, показали пример творческого отношения к делу, повлияли на восприятие жизни. С благодарностью вспоминайте о них.