Объедки с чужого стола

Лидия Павловна села у окна и стала смотреть на небо. Она только что прослушала «Лучшую песню о любви» группы «Високосный год», и в её груди «бились глухие рыдания». Лидия Павловна грешила вычурно-пошлыми цитатами. Произведение утонуло на дне памяти, а какая-нибудь фраза застревала в сознании.

«Бывало, знаете ли, сядет у окна, - пел вкрадчиво- мягкий баритон, - и смотрит, смотрит, смотрит в небо синее: дескать, когда умру, я встречу его там, и он назовет меня по имени…».

Чужая история любви уже казалось своей. Песня крутилась в голове.

Лидия Павловна всматривалась в небо синее, но не высмотрела там никого, кто бы приносил ей лилии «и так называл её по имени». Да и небо-то совсем не синее, а угрюмое, с тяжёлыми, серыми облаками. Кого там за ними увидишь! Лидия Павловна в задумчивости налила себе кофе.

«Сколько можно пить это растворимое пойло?», - возмутился внутренний голос. Он постоянно вмешивался своими замечаниями и комментариями в подсознательную жизнь Лидии Павловны. И ей волей-неволей приходилось вести с ним внутренний диалог. «Давно бы уже кофе – машину завела», - ворчал голос. Ага, заведёшь тут на пенсию. «Да, ладно, полюби себя», - не унимался голос. Как мне это надоело, подумала Лидия Павловна. Только и слышишь: полюби себя, полюби себя, полюби себя! Ладно, полюблю, и она положила в чашку лишнюю ложечку кофейного напитка. «Не уснешь теперь», - озаботился внутренний голос. Лидия Павловна с досадой вылила в раковину кофе и снова обратила взор к небу. «И смотрит, смотрит, смотрит в небо синее…».

Он был алкоголик. С тонкой ранимой душой, с длинными музыкальными пальцами и глазами, полными мировой скорби. Интеллигент не в первом поколении. Редкие фотографии в семейном альбоме сохранили доказательства былого аристократизма предков. Мама в подвенечном платье рядом с благообразным господином в православной церкви в Харбине. КВЖД, рестораны, породистые лица русских эмигрантов с бокалами шампанского. Сам Александр Вертинский с юной Лидией Циргвавой на похожем снимке. Папа-адвокат, мама-музыкант. Петюша пошёл по маминым стопам. Вот и его портрет на маленьком фото с резными краями.

Юноша, подающий надежды. Чуть в полубок, высокий лоб, пухлые губы, большие карие глаза, Чайковский и Смоктуновский в одном лице. Ну и Гамлет, конечно, для полного комплекта. И в бабочке. Артист должен быть обязательно в бабочке. А как без бабочки, если ты артист? Она его за муки полюбила…  А он её? Он её любил? Этим вопросом Лидия Павловна мучилась последующие лет десять. Чем была изранена его душа? Возможно, то было следствие алкогольных паров, но думать так Лида себе не позволяла.

«Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку», - любил повторять её избранник. Она была согласна. Она чувствовала себя преданной дворняжкой, благодарной, что ее пустили в переднюю барского дома и чуть приласкали. Музыкант играл в кабаках, на кладбищах в похоронных процессиях и на танцплощадке в парке маленького уездного городка.

А Лида пела на той же площадке в ВИА под его руководством. Он подарил ей пластинку со вторым концертом Рахманинова для фортепиано с оркестром и сборник стихов Александра Блока, так сказать, для духовного роста. Каждый раз, когда на город опускался вечер и бледные огни отражались в небольшом пруду, на танцплощадке начинал играть ВИА. Несмотря на наличие голоса, пела Лида слегка фальшиво. Но наличие голоса постоянно толкало её к сцене.

Сцены она боялась, руки её дрожали, сердце колотилось. Вступить вовремя после проигрыша для неё было все равно, что запрыгнуть в скакалку, не всегда получалось. Тогда Лида беспомощно оглядывалась на маэстро, который играл на клавишных. Но он стыдливо отворачивался. «Мне белая вьюга уронит в ладони перо-о с кры-ы-ла-а…». Лиде не хватало дыхалки, она срывалась с ритма и мечтала, чтобы поскорее закончилась эта пытка, эта белая вьюга, и белая лебедь, наконец, отмахала своими крылами… Маэстро терзался сложными отношениями с женой. В какой-то момент его стало тяготить платоническое обожание наивной девочки. Он написал записку. У неё перехватило дыхание. Белая лебедь, подстреленная равнодушным путником, затрепыхалась в камышах…

Она сама нашла его через несколько лет. Он был свободен. Алкоголь помял его лицо, и оно приняло выражение побитой собаки. Его брюки пузырились, а из-под коротких рукавов пиджака выглядывали грязные манжеты старой рубашки. Он постоянно жевал жвачку, чтобы заглушить водочный запах. Зачем она опять впустила его в свою жизнь? Харбин, бабочка, Рахманинов … Он таскался за ней, как пёс на веревочке, к ужасу Лидиных знакомых. Родители не знали, куда деваться от такого позора! Она будто оглохла и ослепла. Они писали друг другу стихи и гуляли в парке, взявшись за руки…  Но все когда-нибудь кончается, даже платоническая дружба. В последний раз «набрала она его несложный номер»: «Выхожу замуж». «Он что, собирает объедки с чужого стола?», - раздалось на том конце провода. Она молча положила трубку и открыла форточку…

Прошло ещё несколько лет. Как-то ей приснился сон. Лидия Павловна запомнила его на всю жизнь. Будто едет она в вагоне метро. А он ее обнимает так тепло, ласково. И вдруг входит в темноту тоннеля… Утром в её квартире раздался телефонный звонок. Звонила его мать.

«Сегодня ночью, - сказала она, - Петюша умер». Он умер от сахарного диабета, после ампутации обеих ног. Вот такие получились «объедки»… И гроб был коротенький.

«Бывало, знаете ли, сядет у окна и смотрит, смотрит, смотрит в небо синее. Дескать, когда умру, я встречу его там…». Лидия Павловна покачала головой: «Нет, не хочу я этой встречи на небесах». «Кофе хочешь?», - сочувственно спросил внутренний голос. Она посмотрела на небо. Там сквозь тучи улыбалось солнышко. Улыбнулось и спряталось.